Ключник [1-9]
Ключник [10-24]

1

Сетевой маркетинг всегда ассоциировался у меня с обманом, аферистами, завлекающими прохожих в переходах метро. Они стоят с фолдерами, нарядные, деловые, молодые, успешные. Их глаза горят ярким адским пламенем, имя которому деньги.

«Я знаю, как заработать много денег! — они встречают меня презрительным многозначительным взглядом. — А ты ничего не знаешь, ничего! Ты — муравей! Ничтожество! Куда ты идёшь? Ты — винтик в системе, ты ничего не стоишь. Ничего! Ты — белка в колесе, бегаешь тут по кругу целый день. Туда-сюда, туда-сюда! Зачем? Остановись! Эй, манкурт! Зомби! Постой! Эй! Я с тобой говорю! Крыса! Крыса, бегущая по кругу!»

«Да пошли вы в жопу со своими деньгами! Сами вы зомби! Сектанты хреновы!» — по дуге обхожу обращённого, делая вид, что боюсь заразиться. Он — прокажённый, конченный человек. Мама всегда говорила: держись от таких подальше, сынок, иначе пропадёшь! И я держусь. Держусь, мама, изо всех сил. Чтобы не врезать очередному мерзавцу в челюсть. Эти мрази находят меня в автобусе, на остановке, в вагоне метро, кинотеатре, чёрт возьми! Суют визитки, дешёвые рекламки. Дейл Корнеги мнёт мне руку, его белоснежная улыбка анаконды сводит с ума, завораживает до умопомрачения. Я достаю кошелёк, кручу им перед носом мерзавца:

— Вот он! Вот он, сука! Это то, что ты хотел, да? Ни хрена ты у меня не получишь, мразь! Ни хрена! Можешь энэлпировать сколько хочешь! Подстраиваться, зеркалировать, жестикулировать, мастурбировать. Ты — энэлпо, мартышка, кукла в руках опытного кукловода. Где твой кукловод? Где, а? В Америке сидит?

2

Так я думал, пока не начал искать новую работу. Сетевой маркетинг я сразу отметал. Были интересные предложения — порождения бурной фантазии сетевиков. Чего они только не выдумывали, чтобы завуалировать основу основ развода по круговому принципу. Пирамиду прятали от меня в интернете, туалете, на балете, под ванным ковриком, я же, как профессиональная ищейка, находил её раз за разом, всё больше убеждаясь, что нормальную работу по моей специальности найти не так-то просто.

Купился я на звонок брата. Всё-таки уровень доверия к родственникам зашкаливает на порядок по сравнению с незнакомыми людьми.

— Тут какой-то мужик звонил, сказал, хочет тебя на собеседование пригласить, — голос брата звучал возбуждённо, как будто это ему работу предложили, а не мне. Я тоже обрадовался, возбудился не на шутку. Подумать только! Кто-то выискал моё резюме в куче таких же «возьмите меня куда угодно, я всё умею, всё могу». Этот кто-то, судя по отзывам брата, представительный, деловой, не поленился позвонить мне на домашний, оставить свой номер. В общем, всё серьёзно, пацаны! У меня будет новая высокооплачиваемая работа! Скоро я буду в шоколаде! При делах!

Я подхватился, сдерживая восторг отзвонился, получив витиеватые ответы на незамысловатые вопросы, не смутился. Помощник директора? Не вопрос! Подробности во время собеседования? Да нет проблем!

И выправился на интервью (слово-то какое красивое — интервью) во всеоружии: в новых джинсах и свитере, со свежераспечатанным резюме. Опыт работы незначительный, можно даже сказать никакой, но зато какие навыки! Какие навыки! Аж на две страницы. Дисциплинирован, легко обучаем, целеустремлён, проактивен и ещё занимаюсь бегом, играю на баяне. Во как! На ба-я-не!

Первый звоночек прозвенел, когда адрес оказался обычной квартирой. Впрочем, с кем не бывает. Компания новая, офис временный, набирают сотрудников. Всё сходится!

Зима, сугробы, я шурую дворами по центральному району Минска, выискивая в темноте дом на бумажной карте. Ни хрена не видно, хоть глаз выколи, где какой дом. Спрашиваю номера у прохожих. Они сами руками разводят, живут здесь и не знают. Вышла тётка с коляской погулять, знает только номера подъездов и первую букву своей фамилии. Методом исключения нахожу третий корпус. Расшаркиваюсь в решётку — ну правильно, спина в мыле, ноги в снегу. Припёрся на собеседование на должность помощника директора. Работничек.

Дрожащим голосом сообщаю в домофон о намерениях, с замиранием сердца слышу заветное: «Входите! Дверь открыта!» Это записанный голос из домофона, но как приятно, по-деловому он звучит.

Поднимаюсь по лестнице на третий этаж. Дверь, обитая слегка потёртым дерматином, приоткрыта. В прихожей меня встречает сам Павел Валерьевич — представительный мужчина лет шестидесяти. В костюме, носках, при галстуке. С небольшим животиком, коротким седым ворсом на голове. Залысина спереди открывает вид на массивный череп. Мозгов у него палата. Голос глубокий, грудной. Взгляд властный, уверенный. Щёки сочные, обвислые. С кухни выходит лебезящий молодой человек лет тридцати. Щуплый, сутуловатый, чернявый. Тоже в костюме, белой рубашке, но без галстука. Костюм висит на нём мешковиной, как на попугае. В общем рабочая обстановка. Одного уже завербовали, пришла моя очередь!

Проходим в зал. Здесь всё хорошо спланировано для удобного собеседования. Ничего лишнего. Домашнюю потёртую мебель заделали под офисную. Два кресла, диван, журнальный столик.

Павел Валерьевич садится в кресло. Скрестив щиколотки, изучает резюме. Я изучаю его тонкие чёрные носки. Директор похож на полководца, полковника милиции в отставке. Или даже генерала. Хотя нет: здесь попахивает спецслужбами. КГБ, охрана. Точно! Разведка. Он — Мюллер из «17-ти мгновений весны»! Такой же хитроватый, жуликоватый взгляд, такие же взвешенные заковыристые фразы. Манеры такие же, интонация. Так и хочется услышать от него: «А вас, Черненко, попрошу остаться».

Мюллер делает вид, что ему не плевать на резюме. Наконец откладывает листик с достижениями в сторонку, скрещивает кисти рук в стрекозу на животе, критично поджимает губы и выплёскивает:

— Ну и сколько тебе Хозяин платит?

Столько презрения в его голосе, я за всю свою жизнь не слышал такого. Съезжаю мысленно на пол, офигеваю от наглости на грани фола. Мозг плавится от сложности многопоточной задачи: вопрос-то с подковыркой — начнёшь отвечать, признаешь, что есть Хозяин, начнёшь задираться — сразу отфильтрует. Мычу что-то невнятное в кулак:

— Это не имеет значения.

Мюллер хваткой бультерьера вгрызается в концепт рабовладельческого строя — я ведь согласился, Хозяин, значит, у меня есть. Он постепенно открывает мне глаза. Я — раб, пресмыкаюсь за копейку, Буратино, танцующий под дудку Карабаса, вкалываю на дядю, который кидает мне обглоданную кость раз в месяц.

Неожиданно в моей голове включается защитный механизм. Мюллер пытается унизить, рисует картину моей же жизни моими же пальцами. Неужели сбивает таким образом цену? Каким же надо быть тупым гипнотизёром, чтобы использовать столь грязный приём. Включаю простачка, решаю выяснить, чем они тут занимаются, заигрываю с Мюллером в сбежавшего раба, ищущего себе нового Хозяина.

Мюллер не так-то прост. Долго втирает васаби в мозг. Про уникальный продукт, ограниченный доступ для избранных. Дальше обучение. Много обучения: семинары, вебинары, практикумы, коллоквиумы. Стажировки, сопровождение, баснословные гонорары. Много денег. Очень, очень много денег. Всё, всё, что продашь, — всё твоё.

Но есть нюанс: продукт нужно сначала купить.

— За свои?

Вопрос остаётся без внимания, мы снова уходим в дебри рабовладения. Ты — раб, пока не избавишься от рабского мышления, останешься на цепи.

Я уже понял, о каких продуктах, семинарах и гонорарах идёт речь. Я расстроен, очень. Хочется дать этому ублюдку в морду прямо здесь, плюнуть в эту жирную харю. За то, что потратил моё время, за то, что заманил, унизил, растоптал мечту, за то, что за-энэлпировал мой мозг. Мой бедный, бедный мозг обработали васаби. Теперь это фарш, лапша. Извилины плавятся, их закоротило. После такой мариновки у нормального человека истерика начнётся, депрессия. Нормальному человеку после такой обработки помощь психолога понадобится, психотерапевта-эндокринолога. Но у меня-то психика железная, морозостойкая, отморозоустойчивая, железобетонная, непробиваемая.

Медленно слезаю с крючка:

— Мне нужно подумать, — ломаюсь, как целка, испытывая неловкость, отказывая истинному джентльмену, который битый час потратил на развод.

Мюллер включает последнюю, третью скорость: осталось одно вакантное место в команде. Здесь и сейчас — да или нет? Да — и ты миллионер в команде миллиардеров. Нет — и ты раб на галерах. Да или нет? У Мюллера нет времени ждать. Спартак устал освобождать рабов. Да или нет? У Морфеуса последняя таблетка. Ты дебил?! Да или нет?

И тут в комнату входит пышная крашеная блондинка, туго затянутая во всех местах. Волосы пшеничного цвета жёстко затянуты в длинный хвост, чёрные штаны клеш затянуты на огромную жопину, как у Ким Кардашьян, широченный красный ремень с замысловатой бляшкой в виде змеи затянут на талии. Даже белый свитер из ангоры, заправленный под ремень, затянут на огромные булки-сиськи, дрожащие при каждом шаге. Лицо идеальной овальной формы с припудренной сыпью у корней волос ничего не выражает: бледная лощёная кожа натянута на барабан, туповатый шаловливый взгляд ищет приключений, густо накрашенные чернющие ресницы хлопают в ожидании фокуса с расширяющимися пещеристыми телами. Сочная дойка вся течёт, готовая к случке. Облизывая губы, сучка, подходит к Мюллеру, смотрит на меня, не отрываясь, с блядской улыбочкой, как бы говоря: «Отсосу за так!», оставляет на столе какие-то ключи и, неожиданно виляя лошадиной жопой, уходит выгнув спину. Бизнес-леди «Отсосу за так!»

— Да… — я первый выхожу из транса.

— Что да? — Мюллер забыл про восстание рабов, пока следил за круглой жопой и колыханием сисек.

— Всё — да, — я на всё согласен: обучение, стажировки, флирт на работе, пьяные корпоративы, дикий спонтанный секс с коллегами в замкнутых пространствах.

— Может, всё-таки подумаешь? — Павел Валерьевич смущён неожиданным поворотом. В первый раз его тактика запугивания сработала.

— Я уже подумал, — одним местом. — Когда можно приступать?

3

Никуда уходить со своей работы я, конечно, не собирался. Во время нашей следующей встречи Мюллер сбагрил мне коробку пищевых добавок за пятьдесят барей:

— Витаминчики для поднятия мужского тонуса, — он коварно подмигнул, впервые растянувшись в самодовольной чеширской ухмылке.

Старый козёл надеялся, что больше не увидит меня, что я пойду, не солоно хлебавши, реализовывать нереализуемый товар. Но не тут-то было. Я вернулся через неделю на семинар, чтобы насладиться общением с Анжелой — жопастой красоткой с томным масляным взглядом.

Мы закрылись в той же комнате, где проходило собеседование. Анжела надела очки для приличия. С её лица не сходила странная дебильная улыбочка: как будто она не в своей тарелке, не понимает, что происходит и зачем это нужно. То ли стеснялась, то ли не верила до конца, что такой приличный молодой человек позволил навалить себе полтонны лапши на уши, выложил полсотни барей за фуфел и теперь припёрся за добавкой. Лапшу вешать Анжела не умела, зато отлично владела язычком жестов. Что она только не вытворяла с шариковой ручкой: яростно сосала колпачок, покручивая его во рту как чупа-чупс, потом взялась насаживаться кулачком на пластиковый корпус. Гоняла его туда-сюда, прицеливаясь, продавливая с силой, демонстрируя, как туго входит колпачок, как глубоко заходит ручка. В Анжеле вообще всё было туго: бледно-голубые потёртые джинсы-стрейч туго сидели на шикарной тугой заднице, чёрные стринги, туго затянутые в промежность, мелькали под белой блузкой. Там же, под блузкой, тугой белый кружевной лифчик выдавливал сиськи в два тугих шара. Волосы медового цвета, туго затянутые на затылке в хвост, стягивали кожу лица в тугой барабан. Казалось, ей даже говорить больно, не то что улыбаться. Губы сами разъезжались, как у лошади, которую тянут за уздечку. Глаза, подведённые брови вытягивались в тугие дольки, хлопающие чёрными махаонами-ресницами.

У меня в штанах тоже стало туго: под давлением съехавшей крайней плоти уздечка натянулась, как струна скрипки, оголив бледно-фиолетовый расщеплённый шар.

Анжела не блистала умом, тормозила постоянно, подхихикивая, пялясь на вздутие у меня в паху. И не было понятно хохотушке, это джинсы так сложились в палатку из-за моего сидячего положения, или это член там так вздыбился.

По ходу выяснилось, что впаривать товар лучше друзьям и родственникам при личной встрече на дому. Как ни крути, витамины нужны всем. От активной половой жизни ещё никто не умирал.

— А если не с кем? — с наивным выражением лица слежу за колпачком.

Анжела высасывает из него последние соки, сжимает коленки, подхихикивает:

— Тогда можно стать дистрибутором, — опускает глаза в бумажку, поглаживает себя по бёдрам алыми накладными ногтями, невольно направляя колпачок в писю.

— А если я хочу сменить дистрибьютора?

Анжела бросает на меня короткий любопытный взгляд:

— Зачем?

— Ну, например, не нравится мне мой дистрибьютор.

Понимающе кивает:

— Тогда нужно сообщить о переходе.

— Хорошо. Сообщаю: я хочу перейти к тебе. Хочу, чтобы ты стала моим дистрибьютором. Павел Валерьевич, надеюсь, возражать не станет.

Она опять стыдливо отводит глаза, начинает хихикать, прикрывая рот рукой.

Я улыбаюсь, как дурак. Начинающий сетевик начинает вить сеть.

Успокоившись, Анжела произносит с долей грусти в голосе:

— Ещё как станет.

На её лице впервые застыло выражение растерянности.

4

Я попросил Анжелу продать мне упаковку витаминов. Провести мастер-класс на дому, показать, как правильно окучивать клиента. Мы ржали всё время, пока общались по телефону. Инициацию решили провести в воскресенье у меня дома. Я хорошо подготовился к обряду причастия: купил бутылку шампанского, вина про запас, коробку шоколадных конфет, букет красных роз. К назначенному часу накрыл поляну, включил музыку, зажёг свечи. Без всяких намёков.

— Проходите, пожалуйста, — чопорным голосом сразу перехожу на «вы», игра началась. Она — продавец, я — покупатель. Принимаю дублёнку, снимаем сапожки, хихикаем, наклоняясь, выпячивая шикарный зад, обтянутый свежей джинсой. Идём в зал, загребая ляжками, как Олимпийская двойка. Если есть на свете каяк с большой круглой жопой, то вот он — плывёт передо мной. Анжела не торопится выставлять товар на обозрение. Удивлённо пялится на поляну, челюсть сама отваливается при виде огроменного букета роз на столе. Я включаю первую скорость, и вот уже шампанское льётся в бокалы.

— Предлагаю выпить за наш тандем и мой переход к тебе. Такая обворожительная дистрибьюторша сможет многому меня научить.

Вместе смеёмся, осушая бокалы. Плавно перехожу к танцам. Анжела легко ведётся на любые закидоны, и вот уже мои влажные ладошки сползают на заветные полушария, с трепетом неуверенно водят по ткани джинсов, с каждым разом всё сильнее сжимая полужопия, испытывая огромную массу на прочность.

— Эль До-ррра-до! — цунами дикого восторга накрывает меня с головой, железный стояк дальше скрывать не имеет смысла — он тычет ей прямо в живот.

— Сначала деньги, — кокетливо шепчет большая девочка в ответ.

Деньги? Я уж и позабыл, зачем мы здесь собрались. Что ж, придётся купить ещё одну упаковку этого дерьма. Ради такого дела ничего не жалко.

Возвращаюсь из коридора с зелёной купюрой в пятьдесят долларов, презервативом в кармане и ревущим вулканом в джинсах. Теперь-то можно?

Анжела принимает денежку в передний кармашек, растягивается в гостеприимной улыбке. Её жесты говорят сами за себя: руки опущены, слегка разведены в стороны, грудь вздымается при каждом вдохе, опять та же блядская улыбочка на лице — «Бери меня, как хочешь, но лучше начинай с груди».

Беру её, как хочу, медленно начиная с груди. Целую в губки, параллельно расстёгивая блузку. Белоснежный бюстик трещит по швам — грудь под ним мягкая, как желе. Анжела пассивно отдаётся, молча наблюдая за действиями партнёра, то есть меня. Дрожащими от возбуждения руками расстёгиваю замочек на спине, освобождая близняшек эль дорадо. Они колышутся, как два колокола. Все бубенцы, с которыми я до этого имел дело, в подмётки не годятся этим царь-колоколам. И звенят они по-царски, наливаясь сочным гулом сосков.

— Бум! — мой язык толкает огромный лепесток, раскачивая колокол. Присасываюсь к нему, ловя малейшие отголосия перезвона. Анжела вся течёт. От возбуждения её руки не находят места. Она ищет ручку, колпачок — всё, что угодно, лишь бы ухватиться, подержаться, присосаться, любой продолговатый предмет, на который можно насадиться упругой жопиной.

Высвобождаю инструмент для работы.

— Я обычно минет не делаю при первой продаже, — шепчет она. — Но ты мне нравишься, — опускается на коленки.

Голова идёт кругом от таких откровений. Что значит «минет при первой продаже»? Она не даёт мне опомниться и осмыслить сказанное. Её рот — это сказка. Голова глубоко насаживается, почти до основания, язык скользит снизу, лодочкой обхватывая член. Есть что-то работящее в её уверенных движениях. Она не делает минети не ласкает член, она его реально сосёт, помогая рукой, быстро и чётко, целенаправленно двигаясь к финалу, сцеживая, как доярка молоко. Волосы золотым хвостом колышутся за спиной в такт с колоколами, Анжела томно прикрыла веки, её рот наполнился слюной, язык расслабился. Она чувствует приближение оргазма так же чётко, как и я. Замедляется, чтобы растянуть удовольствие, глаза закрыла. Оттягиваю спящую красавицу за хвост — она, как рыба, хватает воздух ртом, удивлённо поднимает на меня глаза. Быстро раскатываю презерватив, перекидываю сонную дойку в кресло, рывками стягиваю с неё джинсы до колен.

— Нет, пожалуйста, давай лучше ртом, — испуганно лопочет она.

Но поздно, её голая шикарная жопина, полнолуние, наполнила мой горящий взор ярким бледным сиянием. Только вертикальная щель растления указывает путь в землю обетованную. Втыкаюсь в плотно сведённые ягодицы.

Сейчас она расслабится и забудет капризы. Так и есть. Мышцы на заднице постепенно разъезжаются под моим весом, расходятся, как тесто в кадке, член проникает всё глубже, пока неожиданно не упирается во что-то твёрдое и острое.

— Что за чёрт…

Опускаюсь на колени за жопой, чтобы проверить, офигиваю.

Пухлые отбеленные гладко выбритые апельсиновые дольки плотно сведены толстой стальной пружиной. Как кольца пирсинга, проволока шнуровкой стягивает внешние губы влагалища. Крошечный амбарный замочек, позолоченный, с гравировкой, хитрой сцепкой предохраняет цветок удовольствия в районе клитора.

— Что за херь, — невольно вырывается хриплый возглас у меня из груди.

Мой член быстро опадает, кто бы ни придумал это дьявольское сооружение, его замысел удался.

— Это мой парень так хочет, чтобы я ходила, — словно извиняясь приглушённо отзывается Анжела, головой опрокинутая в кресло. — У меня с ним сложные отношения.

— Это точно.

— Если хочешь, давай в попу, — неуверенно предлагает она.

В попу? Я не ослышался?

— А тебе больно не будет?

— Там у меня в сумочке смазка, — она выворачивает раскрасневшееся лицо из кресла.

— Совершенно случайно завалялась, — хитро улыбаюсь в ответ.

Она начинает ржать, и всё время, пока я аккуратно смазываю воронку сфинктера под крестцом желатиновым холодком, она ёрзает и хихикает.

— А твой парень не обидится, если узнает, чем мы тут занимаемся?

Она стеснительно отводит глаза.

— Нет, в попу он не ревнует.

— Понятно, — ни черта мне не понятно! Какой-то дебил заковал Анжелу в рабские кандалы, лишив её возможности трахаться по-человечески. И он ещё не ревнует. Чувствую себя полным идиотом.

— Я могу тебе помочь? Он тебя принуждает? — мой член снова залит сталью и смотрит прямо в сморщенное яблочко мишени.

— Нет, это у нас игра такая, — ей неприятно говорить. Ответы звучат скомкано, натянуто. — Мне можно с другими только в попу и ртом.

— Понятно, — я, наверное, слишком задумчив и слишком понятлив. Замер над ней в недоумении.

Анжела выгибает спину, облокачиваясь в кресле. Опять выворачивает шею, наши глаза встречаются. Она неловко пытается приободрить меня улыбкой:

— Не волнуйся. Мне в попу тоже нравится. Ты только не спеши в начале.

— Понятно, — киваю, вздыхая.

Медленно вгоняю кончик члена в воронку. Она засасывает меня постепенно, весь ствол, плотно обхватывая резиновым кольцом. Твёрдый, как полено, член в презервативе, гладкий и скользкий, легко входит в мягкую подушку огромных ягодиц, лобок приземляется в долинке над копчиком, яйца шлёпаются в зашитую пружиной вагину.

— А-а-а, — Анжела издаёт томный стон удовольствия, выгибая, как лебедь, шею. Вытягивает руку назад, царапает мне бедро маникюром, пришлёпывая, показывая, что нужно продолжать.

Я не спеша разгоняюсь, трахая её в тугую попу, которая дрожит, как кисель, подо мной. Каждый удар посылает волны по сочному телу Анжелы. Она стонет, как ненормальная. Кто-то приучил её изображать удовольствие от анального секса. А может она действительно кайфует? Во всяком случае её зад стал мягким, как тесто. Я ничего не чувствую, только удары бёдер, лобка, шлёпающие в молочное тело, разлившееся подо мной. И горящий фитиль где-то на конце поршня, разгорающийся раз за разом, который я вгоняю с сумасшедшей скоростью. Думаю, Анжела уже тоже ничего не чувствует. Она расслабилась и окончательно отдалась отбойному молотку.

Я взрываюсь неожиданно для неё, для себя, фитиль выгорает, пульсирующая неконтролируемая волна оргазма заставляет меня прижаться изо всех сил к затраханному белому аэродрому, закачать в него все соки, собранные по капле в плотных пухлых яйцах.

Когда Анжела ушла, я вышел на балкон подышать свежим воздухом и долго провожал отсутствующим взглядом людей, гуляющих по улице, переваривая случившееся.

5

Мысли о добровольном рабстве Анжелы не выходили из головы. По телефону я попытался выяснить обстоятельства заточения. Ответы большой девочки оставили ещё больше вопросов. Анжела смущалась и сводила всё в шутку. Но постепенно картинка прояснялась. Весь день она ходит с замком, вдетым в клитор, замок размыкает также пружину, которая стягивает влагалище, как молния на сумке. Множественный пирсинг во внешних губах похож на дырочки в обуви, не вызывает неприятных ощущений или побочных эффектов. Хозяин Анжелы снимает кандалы только на ночь. Рабыне разрешено трахаться на стороне в течение дня, это даже приветствуется. Но контакты могут быть только в попу и рот, чтобы Саба — так Анжела назвала свою роль в отношениях — случайно не испытала удовольствия или не залетела. Таким образом Рабыня выражает преданность и любовь к Хозяину.

— Тебе нравятся такие отношения? — спросил я под конец телефонного разговора.

— Да, — не задумываясь, ответила она.

— Понятно, — я помолчал. — Может, сходим в кино?

Она зашебуршала чем-то, трубка противно захрипела, Анжела долго меняла положение, прежде чем ответить:

— Мне нельзя ходить на свидания. Извини, — она вздохнула.

— Тогда… приходи ко мне в гости, — с момента воскресной встречи прошло три дня, и я снова горел желанием поскорее воткнуть член в сладкую булочку.

— И в гости тоже.

От удивления у меня отвисла челюсть.

— А в прошлый раз тогда что было?

— Продажа.

— Продажа? Сексом, значит, можно заниматься только во время продажи? — от новых подробностей голова шла кругом.

— Да. Если покупатель захочет.

— Вот как, значит. Покупатель.

«Я для неё всего лишь покупатель», — я напрягся.

— Да… — она, похоже растерялась не меньше моего. — Ты не обижайся, пожалуйста. Мне очень понравилось с тобой. Ты красивый, умный…

— И много у тебя покупателей? — раздражённо перебил я её.

Она смутилась, прежде чем ответить:

— Это коммерческая тайна, — и замолчала.

— Понятно, — я думал о том, что у Анжелы, возможно, десятки таких горе-покупателей, как я, которые трахают её в жопу и в рот от зарплаты до зарплаты за пачку дерьма с бойким названием «Virеx».

— Знаешь, как это называется? — не выдержал я.

— Я знаю, о чём ты подумал. Но это всего лишь игра, не принимай близко к сердцу, — Анжела, кажется, обиделась. Её голос поднялся на октаву, стал тоньше. — Ты можешь думать всё, что тебе захочется. Суть от этого не поменяется. Моё сердце принадлежит одному человеку, а тело каждому, — теперь она жёстко чеканила слова, словно мстя мне. — И мой парень хочет, чтобы я себя так вела. Может быть, я сама этого хочу. Я не знаю. Может быть, завтра всё поменяется, и мы найдём другое развлечение. А пока что для кого-то я буду шлюхой, а для кого-то единственной на свете.

— Анжела, прости, пожалуйста. Я не хотел тебя обидеть, давай… — но я не успел договорить, она кинула трубку. Думаю, она расплакалась, последние слова были произнесены невероятно высоко.

Так я понял, что затронул больную тему, и про себя решил больше никогда не поднимать её.

«Да пускай играют в свои игры, как хотят, — думал я. — Их правила — они их установили, они же их и отменят, если захотят».

Но задница Анжелы не выходила у меня из головы. Круглая, пышная, два огромных арбуза — сочных, звонких, становящихся нежными и покладистыми, стоит их только разогреть, размять. Груди такие же тяжёлые, выпирающие, как полужопия. Нежный натренированный ротик, красивый упругий анус. У меня никогда не было таких девушек, как Анжела. Их вообще было всего две до Анжелы, и обе не то, чтобы в моём вкусе. Просто так сложилось. Ты выбираешь, но и тебя выбирают. С Анжелой я впервые взял в магазине то, что хотел, а не то, на что хватило денег и совести.

Деньги. Круг замкнулся. Анжела предлагала секс в обмен на деньги, только в игровой форме. Две коробки «Вирекса», как бельмо на глазу, маячили в углу секции.

«Витамины за сто баксов», — грустно думал я, разглядывая цветастые упаковки.

Впрочем, крайняя правая упаковка, как трофей, напоминала мне о самой шикарной заднице, опрокинутой в моём кресле, заднице, которую я оттрахал по-королевски не ранее как в воскресенье.

Я заулыбался, вновь испытав возбуждение, переживая каждую секунду воскресного анального траха. Про себя я уже взвешивал сексс Анжелой против очередной коробки с дерьмом.

«Если бы Анжела была проституткой и её услуги стоили 50 баксов, согласился бы я на секс с ней?» — этот вопрос постепенно ломал меня, толкая на установление товарно-денежных отношений с большой девочкой.

Я решил трахаться с Анжелой по воскресеньям. Чтобы не тратить больше двух сотен в месяц. Так я надеялся избавиться от зависимости к ней. Кроме того, неделя воздержания заряжала меня на два-три выстрела, которые я надеялся использовать с пользой во время наших встреч.

В следующий раз я попросил Анжелу прийти в юбке и чулочках, и моя просьба была охотно удовлетворена. Не знаю, кто больше обрадовался продолжению банкета, я или она.

— Я думала, ты всё, — Анжела нежно целует меня в засос.

Я только что плотно закрыл за ней дверь, а её опытная рука уже скользит по бугрящейся ширинке, ищет бегунок.

Мы сразу переходим к делу. Товар-деньги, деньги-товар. Анжела прячет денежку, вручает очередную пачку «Вирекса» и спускается на нижнюю палубу. Я усаживаюсь поудобнее на диван, развалив яйца и ноги. Пока она делает минет, подтягиваю флисовую юбку, изучая шикарную бледную задницу, пышные ножки в чулочках с кружевными резинками. Разворачиваю дойку боком, прощупываю пружину под белыми стрингами. Неожиданно приходит интересная мысль:

— Садись мне на лицо.

Анжела неуверенно поднимается, вытирает рот рукавом кофточки, смотрит на меня озадаченно. Опять эта странная блядская улыбочка. Наконец, осторожно, чтобы не упасть, перекидывает через меня ногу и медленно опускается попой на лицо. Юбка куполом накрывает предстоящее безобразие.

Жопина Ким Кардашьян раздавит меня к чертям собачьим! Я задохнусь, удавлюсь, бездыханное тело одинокого молодого самца обкончается в предсмертной агонии!

И это будет приятная смерть!

Как взломщик, которому предстоит тяжёлая работа, я остаюсь наедине с Анжелой и её сейфом. Сдвигаю стринги, немного света.

Чудовищное зрелище! Вопиющая несправедливость. Прекрасная пухлая вагина, лощёная, без единого волосочка плотно зашита железными кольцами — туда даже палец не засунешь, не то что…

Анжела тем временем бесстрастно обсасывает член. Её движения точны и размеренны, как колебания маятника. Она могла бы с таким же успехом крутить педали, выбивать ковёр. Только теперь она выбивает из меня оргазм, предлагая кончить ей в рот.

Сквозь кольца нащупываю языком щель в плотно сведённых складках кожи. Анжела вздрагивает, замирает, когда мой язык проникает глубже. Её задница дрожит, как у лошади. Мой нос, губы втиснулись в пружину. Ласковым поглаживанием приглашаю кобылу успокоиться и продолжить родео.

Через минуту нервного потрясения, Анжела набрасывается на член с новой силой, как голодная львица на кусок свежего мяса после месяца измора. Нет сомнения в том, что она получает удовольствие. Я нащупал складку клитора под пружиной там, где замочек слегка вытягивает бугорок наружу. Такие стоны и всхлипы я слышу впервые. Они пугают и завораживают одновременно. Нет больше маятника, нет доярки и товарно-денежных отношений. Анжела дёргается в бесконечных микро-оргазмах, я двумя руками вцепился в пышные бёдра. Как клещ присосался к солоноватой плоти под пружиной. Большая девочка хочет вырваться, убежать, стонет, продолжая заглатывать член до конца, давиться им, убеждая себя, что нет безобразия под куполом юбки, нет микро-фрикций языком, нет стимуляций клитора сквозь прутья терновника.

Я пою песню любви, поющий в терновнике. Соловей — птичка певчая. Вывожу ноты кончиком языка, нанизывая большую девочку на маленький тающий стержень. Это маленький шаг для начинающего дистрибьютора и огромный скачок для заматеревшей дистрибьюторши. Не помню, кто это сказал, но звучит красиво.

Равно как и стоны Анжелы. Она обворожительна в желании кончать снова и снова. Такое ощущение, что никто никогда не ласкал её вагину языком. Необъезженная кобыла прыгает, как толстолобик на сковородке, обжигаясь, чтобы вернуться к яростному огню страсти, обжечься вновь, выгнуться колесом, распластаться у меня на груди. Её груди — два огромных мягких шара — трутся об меня давно затвердевшими сосками, пушистый хвост волос рассыпался в паху, щекочет яйца, бёдра. Анжела впивается ногтями в мошонку, сжимает яйца по очереди, стягивая их вниз, её рот давно превратился в имитацию тугой вагины. Она сама так хочет: чтобы я трахал её в рот, дёргался под ней. Приподнимаюсь на пятках, плавно работая бёдрами. Но она хочет глубже — ныряет до конца, и я не успеваю за ней. Рассинхронизация, временная. Ловлю её ритм, теперь членвлетает одновременно с нырянием, она шлёпается губами в яйца, давится, захлёбываясь в слюне, но продолжает нырять. Сколько же в ней страсти, усердия. Я не верю, что у неё есть парень, не верю, Хозяин, которого она безумно любит, здесь что-то другое, совсем другое. Девочка, которая ныряет с таким альтруизмом, не может давиться чужими чувствами.

Тем более чужой спермой, глотать её жадно, не упуская ни капли, продолжая елозить Кардашьяновой задницей у меня на лице, теперь уже не заботясь о том, что я могу задохнуться, умереть под ней, взвыв на полнолуние. Всё что её волнует, заключается в нежном страстном поцелуе сквозь колючие прутья терновника.

Когда всё закончилось… Всё только началось. Анжела уходила молча, в полной прострации. Задумчиво перекручивала юбку минуты три в поисках переда и зада.

Перед самой дверью она обернулась:

— Никогда больше не делай так! — раздражение, испуг и что-то новое, похожее на благодарность и любопытство появились в её манерах и речи.

— Как?

Она странно посмотрела на меня. Впервые серьёзно, оценивающе. Без всяких блядских намёков.

Большая девочка получила большой жизненный урок.

6

Близился съезд сетевиков-дистрибьюторов всея Беларуси. Меня тоже пригласили на это мероприятие в качестве подсоса-стажёра. По факту я оставался мёртвой душой на шее Анжелы до тех пор, пока сам не научусь валить дичь, сдавать в аренду свои половые органы. Собственно, таких, как я, собралось человек пятьдесят в небольшом театральном зале. Все неудачники горемычные, в основном мужики, нас согнали, как баранов в назначенный день. Мы сидели молча, скептически выслушивая жизнерадостных ораторов, вещавших со сцены.

Сначала выступал Мюллер. В присущей ему манере он вновь поведал об опасности современного рабства, о невероятных заработках, открывающих путь к свободе. Анжела тем временем работала с залом. В нарядной белой блузке с бейджиком на левой груди и чёрных штанах в облипку она присматривала за микрофоном, чтобы никому из нас в голову не пришла идея устроить демарш, задать неудобный вопрос. И пока большая девочка с замком в клиторе и стальной молнией на вагине, забывшись, заигрывала с микрофоном, насаживаясь на него кулачками всеми возможными способами, на сцене шла подготовка к следующему выступлению. Вскоре на помост взошла черноволосая леди-вамп в бежевом деловом костюмчике — юбка-пиджачок-каблучки.

— Меня зовут Злата Бабич, — напористо начала она. — Ещё год назад я, как и вы сейчас, искала приличную работу, ходила по собеседованиям, интересовалась зарплатой. Но мне постоянно делали сомнительные предложения. Как правило, интимные, — она заулыбалась, в зале тоже. — Сегодня я сама себе хозяйка. Я зарабатываю столько, сколько захочу. Не верите? Если я скажу, что в прошлом месяце мой доход составил десять тысяч долларов и это не предел, вы станете меня слушать?

Она продолжила троллить почтенную публику каверзными вопросами в темечко. Я же с любопытством рассматривал новую барышню на каблучках, щебетавшую со сцены. Она, как воробышек, энергично махала руками, доказывая первую теорему пирамиды о неиссякаемых запасах денег в мире. Эта бабенция — Злата Бабич — внешне напоминала Деми Мур в молодости, ну или Тину Канделаки — такая же грузино-армяно-сицило-абхазская чернота волос, глаз, милая умная мордашка, макияж телеведущей. Густая чёрная копна волос, пышная, слегка вьющаяся, стянутая в хвост, по-деловому развевалась за спиной. Бабич держалась уверенно, даже слишком. Чрезмерная раскованность и выдавала в ней нервное напряжение. Кроме того, она старалась выглядеть старше, чем была на самом деле. Её голос периодически ломался, взгляд улетал куда-то в сторону Мюллера и компании жирных котов, понаехавших из корпорации. Они — паханы в костюмчиках при галстучках — сидели в первом ряду, сбоку от сцены и пасли курочку жадными потворствующими взглядами, тешились видом секси-деточки, прыгающей по сцене под их указочку. Кукловоды.

В антракте народ вывалил в коридор. Нас ожидало второе действие с главным паханом-мозгоправом, который ради причастия паствы не поленился приехать аж из самой Америки. Говорить он, правда, собирался по-русски, так как имел абсолютно русские, то бишь еврейские, корни.

Я забрёл в туалет — единственное место, где сетевики постеснялись растянуть сеть.

«Что я тут делаю? — спрашивал я себя, облегчаясь в писсуар. — Припёрся зачем-то. Сидел бы себе дома».

На самом деле я чувствовал себя разведчиком, шпионом во вражеском стане, волком в овечьей шкуре. Мне хотелось поиграть в игры патриотов, подразнить Мюллера и компанию, потроллить Корнеги и старину Хилла.

«Пускай эти додики тратят на меня всё своё время и деньги, я всё равно пришёл сюда, чтобы развлечься», — думал я, довольно улыбаясь, застёгивая ширинку.

В тусклом коридоре мерцала полудохлая лампочка. Одна из дверей напротив туалета была приоткрыта. Я заглянул туда в надежде найти голую бабу на полу. Но там была мастерская. Куча мольбертов с незаконченной мазнёй, столы вдоль стен, накрытые длинными скатертями — обычный гадючник начинающих живописцев. Я начал ходить, как в галерее, картинно заложив руки за спину, покачивая головой с умным видом, делая вид, что впечатлён.

Неизвестно, сколько бы я провёл там времени, если бы неожиданно не послышались голоса. Они приближались, женские — хохотливые, мужской — приглушённый. В последний момент, услышав скрип двери, я успел нырнуть под стол, закрывшись свисающей до пола полотняной скатертью.

— Никого здесь нет? — послышался голос Мюллера. — Отлично. Анжела запри дверь, пожалуйста, чтобы нам не мешали.

Послышался поворот засова, кроме Анжелы и Мюллера в комнате был ещё кто-то.

— Деньги вперёд девочки, деньги вперёд, — нараспев мурлыкал довольный Мюллер.

Я уже нашёл щёлочку на уровне пола, приложился ухом к линолеуму и с удивлением наблюдал картину, представшую перед моим взором.

Анжела и Злата сдавали выручку. Толстые пачки зелёных банкнот, аккуратно перевязанные резинками, перекочевали из рук рабочих пчёл в лапы трутня.

— Это всё? — Мюллер сделал вид, что недоволен. — Что-то мало в этот раз. Ну хорошо. У вас полчаса.

Я затаил дыхание, то, что произошло далее, с трудом поддаётся описанию.

Девушки, как по команде, стянули с себя нижнюю часть одежды. Злата задрала юбку-карандаш, спустила капроновые колготки и трусики, Анжела расстегнула штаны и тоже предстала абсолютно голенькой в районе лобка.

Они обе были зашиты одинаковой стальной пружиной с замком. Амбарные золотые замочки, как колокольчики, болтались спереди, вдетые в клиторы.

Мюллер нашёл на шее верёвочку с ключиком, опустился перед каждой из девушек и по очереди разомкнул замки. Рабыни сами продолжили снимать оковы, осторожно вращая пружину. Они сидели попами на столах, раздвинув задранные ноги, лица у них были очень грустные, как будто кто-то умер. Мюллер стоял рядом, ухмыляясь, поглаживая себя по животику.

— Ну что, кто у вас сегодня любовничек? — он достал платок и протёр запотевший лоб. Мозгов у него выше крыши.

Девушки ничего не ответили, даже не взглянули на него. Они были заняты собой, напряжённо, не теряя времени, они мастурбировали, свободной рукой держа телефоны, вглядываясь в экраны.

Мюллер приблизился.

— Что тут у нас? — он заглянул в телефон Златы. — М-м-м. Сталлоне, как интересно. Давай я тебе помогу, золотце.

Он достал из ширинки вялый набухший член-банан, направленный вниз, раскатал презерватив и одним махом вогнал банан в Злату. Та даже глазом не моргнула, только шире раздвинула ноги, нахмурилась и быстрее задёргала ручкой, ещё пристальнее вглядываясь в экранчик телефона, ещё сильнее вдавившись спиной в стенку. Мюллер тоже отвернулся в сторону, трахая девушку, как резиновую куклу. Казалось они совсем не замечали друг друга. Только сдержанные стоны Златы и закатывающиеся зрачки свидетельствовали о том, что ей хорошо. Только хмурое выражение её лица и яростные взгляды, которые она время от времени кидала на Мюллера, говорили об обратном.

Рядом сидела Анжела. С потухшим взглядом она мастурбировала на картинку в телефоне. Её шикарная задница по-царски развалилась на столе. Пышные бёдра величественно возвышались к задранным коленям.

Заскучавший Мюллер нагнулся к Анжеле и заглянул в её телефон.

— Это тот молокосос? Черненко, кажется, его зовут, — Мюллер растянулся в чеширской улыбке, стянул Анжелу со стола и поставил раком к мольберту. — Сейчас я тебе покажу, сука, настоящего мужчину. Ты ведь этого хочешь?

— Да, — ничего не замечая буркнула Анжела, продолжая мастурбировать, пялясь в телефон.

Теперь я отчётливо видел выражение её лица, грустное, поверженное. Её рука, запущенная вдоль округлого животика, дёргалась в диком ритме.

Мюллер с рыком вогнал в неё колбасу, намотал пышный медовый хвост на кулак и начал жёстко трахать, видимо, расценив картинку на телефоне Анжелы, как личное оскорбление.

Мне хотелось плакать от горя, от жалости. К себе, к Анжеле. Она мастурбировала, глядя на мою фотографию, представляя себя со мной, пока Мюллер долбил её сзади. Я не мог выйти и остановить насилие, потому что не знал, что скрывается за семью печатями, почему девушки позволяют Мюллеру вешать на себя замки, почему они, как пчёлы, работают на него с утра до вечера. Я боялся выдать себя, сделать хуже. Мюллер оказался не таким тупым, как я думал сначала.

В этот момент взгляд Анжелы оторвался от телефона и скользнул по полу. Видимо, она что-то чувствовала. Какая-то тонкая связь, нерушимая, вечная, уже установилась между нами. Неосязаемая духовная связь, которая соединяет одинокие сердца союзом любви.

Наши глаза встретились, она изумлённо вздохнула, рука под ней замерла на короткое мгновение. Ей нужно было время, чтобы прийти в себя. Осознав, что за ней наблюдают, и не кто-нибудь, а тот самый предмет обожания, который сохранён у неё в телефоне, Анжела с новой силой кинулась мастурбировать, натирая замлевший клитор до потери чувствительности.

Она улыбнулась краешком губ, по-доброму, как бы извиняясь, как бы говоря:

«Ну извини, Дима, что так получилось. Я не виновата».

И неожиданно слёзы прыснули у неё из глаз и покатились по щекам.

Продолжая беззвучно реветь, она прикрыла веки, зрачки улетели вверх, неземной грудной стон, как душа, вылетел из неё, эхом разносясь по мастерской. Она прыгала и изгибалась, как тогда со мной на диване, отлетая назад широченной задницей, насаживаясь на загнанный член, затрахавший её вдрызг, член, который внезапно тоже начал кончать под аккомпанемент странных ослиных звуков:

— И-а! И-а! И-а! — так Мюллер украсил оргазм.

Когда всё закончилось, девушки снова замкнули вагины пружинами. Мюллер повесил замки, довольно пошлёпал рабынь по попам, выпроводив их за дверь со словами:

— А теперь за работу, мои красавицы. Кто не работает, тот не трахается.

Они уходили собирать бабло для пузатого гипнотизёра, обслуживать покупателей, предоставляя ограниченный, но весьма сносный спектр услуг — минет плюс анал, а я не знал почему.

Почему они это делали.

7

Первой мыслью было пойти в милицию. Пускай они там дальше сами разбираются, кто и почему держит в рабстве двух девчонок. В том, что их всего две, я сильно сомневался. На съезде присутствовали как минимум десять девушек-сетевиков — все, как на подбор, молодые, симпатичные, разодетые по-деловому сексуально: в обтяжечку, на каблучках, с декольте. Сладкие конфетки для жирных котов.

Страшная картина подпольной секты постепенно вырисовывалась в моём сознании. Раз в неделю девушки сдают выручку. Они выстраиваются в ряд со спущенными штанами и юбками. Стянутые к коленкам колготки, трусики ограничивают шаг. Их голые животики, попки, лобки блестят, смазанные кремом. Анжела говорит, крем для того, чтобы не чесалось. Гладкие вагины плотно зашиты стальными пружинами, замочки болтаются спереди, вдетые в клитор. Пчёлки работали всю неделю, чтобы заслужить отдых. Безразличный клиент сношал их в попки и в рот — ведь так хочет любимый парень, вымышленный Хозяин несуществующей игры в доминацию. Они врали налево и направо, выкручивались, как могли, чтобы усыпить бдительность клиента, успокоить его тревоги, заставить его тратить больше. Ведь им нравятся такие отношения. Хозяин требует траха на стороне, и они рады стараться. Обслуживают мужиков-покупателей, опыляют пестики, раз за разом снимая нектар. И не беда, что вагина зашита. Ведь есть ещё попка — заветный запретный плод, который при должной разработке функционирует ничуть не хуже. «Даже лучше, — думает клиент. — За анал берут больше. А тут всего полтинник, и на часы никто не смотрит». Девушка приходит со своей смазкой в сумочке, выкладывает товар на стол, куляется в кресло. Чистая продажа. А трах в попку с окончанием в ротик — это личное дело каждой Сабы, заигравшейся в подчинение.

«Если бы девушки хотели, они бы сами заявили в милицию», — думал я.

Но даже если бы они не могли заявить, была ещё одна причина, по которой я неохотно рассматривал вариант с милицией. Дело в том, что я активно косил от армии. Активно — значит меня искали.

###

В воскресенье вместо Анжелы неожиданно пришла Злата.

— Анжела заболела, — хмуро бросила чернявая красавица, снимая бежевое приталенное пальто.

— Как? — я топтался перед ней в прихожей, не зная куда девать руки и что предложить. Большая девочка обещала по телефону, что придёт, вместо неё припёрлась суровая девочка. Я хотел обсудить варианты, заготовил речь, аргументы.

Злата проигнорировала мой вопрос и, заглянув в зал, устало спросила:

— Вам одну пачку или две? — окинула презрительным взглядом старую секцию, телевизор. — Похоже, одну, здесь ведь никого больше нет? — она прошла вперёд к дивану, развернулась, вызывающе расправила плечи. На ней был чёрный брючный костюмчик в полоску. Она ненавидела меня всеми фибрами души. Её глаза метали молнии, отстранённый взгляд говорил об одном: «Давай закончим с этим поскорее, мудила».

Но она стояла в той самой хорошо знакомой мне позе Анжелы, как бы говоря: «Можешь брать меня, как хочешь. Только постарайся не порвать одежду и не причинить боль».

Медленно приближаюсь к пантере с банкнотой в руке:

— Я хочу, чтобы ты разделась. Полностью. И легла на диван.

Злата Бабич недоверчиво хмурится, поджимает губы:

— Ну как скажешь.

Она заезженная, затраханная дистрибьюторша модельной внешности. Уставшая даже в воскресное утро. Вялые движения, с которыми она снимает с себя одежду, — так заключённые женского пола готовятся к походу в баню. Наконец она остаётся абсолютно голой. Идеальное стройное тело слегка сутулится под гнётом печали, безучастный тоскливый взгляд скользит по стенам в знак протеста. Золотой замочек торчит из клитора, как брошка из пупка, как бегунок ширинки. Стальной прут змеиными кольцами стягивает детскую вагину красавицы. Она — малышка с детскими грудками, детской попкой, ножками и большой взрослой обидой, затаённой глубоко в душе. Покупателю скучно. Он уже приглашает друзей потрахаться с чокнутой бдсм-щицей, ведь так хочет какой-то Хозяин. Чужие игры до добра не доводят. Они пускают секси-деточку по кругу. Даже к лучшему, что её пизда зашита, думают они. Не нужно париться, куда воткнуть хер. Пускай Хозяин ебёт её в удовольствие, сегодня они будут сношать её в оставшиеся дыры. Она ведь работает не за деньги, называет себя Рабыней, любовь движет этой сукой. Так получай же унижение и доминацию, мы научим тебя ценить удовольствие. Твой Хозяин усцытся кипятком, когда узнает, как мы затрахали тебя здесь впятером, по очереди сменяясь сзади каждые две-три минуты, чтобы не вызвать преждевременной эякуляции. После нас любое прикосновение Хозяина покажется тебе райским наслаждением, любой оргазм, подаренный им, сделает тебя счастливейшей сукой на свете.

— Тебе нравятся такие отношения?

— Да, — Злата по-лягушачьи складывает ножки, поджимая коленки к груди.

Я уже завязал ей глаза шарфиком, чтобы осуществить задуманное. Бабич морщится, руками растягивая смазанные ягодицы в стороны, готовится к приёму гостей. Воронка сфинктера пугливо втягивается, окольцованная пися, грубо заштопанная калёным, со спичку толщиной, прутом, непроницаема — девочка может только помочиться сквозь складки половых губ.

Я прикладываюсь к этим складкам губами, вылизываю калёную пружину, чтобы усыпить бдительность, растопить лёд в нашем молчании. Девочка вздрагивает, напрягается всем телом, не сразу успокаивается, мой язык ни на йоту не продвинулся внутрь, но, очевидно, малышке очень приятно, кажется, на бледном личике появилась тень улыбки. Я не знаю, о чём они говорили с Анжелой. Не знаю, знает ли она, что я знаю.

Злата ничего не сказала, когда сняла трусики, представ передо мной во всей красе.

— Ты тоже Рабыня? — я сделал вид, что удивлён.

— Да, — она кивнула без доли смущения.

— У вас с Анжелой один Хозяин?

— Нет, разные, — Злата сердито поправила заколочку, достала из сумки тюбик со смазкой. — Ты будешь минет или сразу в попу?

— В попу, ложись на диван. Можно завязать тебе глаза шарфиком, а то я стесняюсь?

И вот она лежит передо мной с завязанными глазами, готовая к анальному спариванию, а я ласкаю её, как могу. Оттягиваю замочек ртом, заигрываю руками с пружиной, пальцы массируют заштопанную зону вагины. Девочке приятно, она выгибает спину, сосочки набухли. Вряд ли она рассчитывала на такое обращение. Теперь придётся подождать.

Вытягиваю из-под дивана огромные кусачки, позаимствованные у брата, работающего на СТО. Консультация с ним по поводу взлома миниатюрных замков не прошла даром. Отомкнуть японский замок булавкой не получится. Спартак устал освобождать рабов.

А я нет!

Миниатюрный, с ноготь величиной замочек, с выгравированным иероглифом, позолоченный, замер в опытных руках мастера. Главное не промахнуться и не перекусить клитор, иначе не видать мне распахнутой вагины как своих ушей. Девочка заорёт от боли и убежит, она и так напряглась, когда узнала про шарфик. Сейчас лежит подо мной неподвижно, ждёт пока я начну трах в попу.

— Щёлк! — калёный стержень толщиной со спичечную головку с трудом поддаётся напору двузубого монстра.

«В кусачках главное рычаг, — звучат слова брата в голове. — Чем ручки длиннее, тем рычаг больше».

Злата подпрыгивает, срывает шарфик с глаз.

— Что? Что ты наделал! — изумлённо смотрит на огромные кусачки.

Я сижу перед ней на коленках, с эрегированным членом в презервативе — надо же было как-то отвлечь внимание. Тыкался в неё всё время, пока работал.

— Ты вообще понимаешь, что мне теперь за это будет? — она в ужасе проговаривает по слогам. Нервно накрывает лицо двумя руками, тяжело вздыхает. — Ну кто тебя просил, а? Скажи, — смотрит на меня убийственным взглядом, яростно рассыпая искры из влажных глаз. — Ты что думаешь, самый умный?

Мой член быстро теряет твёрдость, опадает, презерватив морщится, сползает. Я улыбаюсь, как дурак, изобретатель атомной бомбы.

— Можешь валить всё на меня, — нарушаю непродолжительную тишину. — Не знаю, сколько у тебя времени, но пока ты здесь, можешь помастурбировать, если хочешь. Я тебе мешать не буду, — мне обидно, чертовски обидно. Улыбка сползает с лица. Поднимаюсь, надеваю шорты, майку, выдвигаюсь на кухню.

— Дима, постой, — она останавливает меня в двери властным нежным голосом. — Ты что-то знаешь?

Оборачиваюсь, встречаюсь с ней глазами:

— Нету никакого Хозяина. Ты занимаешься этим, потому что тебя заставляют, — завершаю фразу уничижительным взглядом. Я жесток, нет пощады неблагодарным рабам.

— Это не совсем так… — она боится, пристально изучает меня, прежде чем продолжить врать: — Хозяина действительно нет, но меня никто не заставляет.

Хмыкаю с ухмылочкой:

— Тогда почему ты этим занимаешься?

— Так лучше продаётся.

— А замки для чего?

— Парням нравится.

Я молчу, скептически ухмыляюсь.

— Понятно, — понятно, что выкрутилась. — А мне нравится без замка. Но меня никто не спрашивал.

Она впервые расплывается в изумрудной улыбке.

— Мне тоже нравится без замка.

Я бы мог долбать её вопросами до бесконечности, пытаясь вывести на чистую воду. Она вся в своём вранье одно сплошное противоречие. Но она боится, её можно простить. Кого я не смогу простить, так это Мюллера.

— Хочешь, поласкаю тебя там?

Она улыбается и неожиданно краснеет.

— Конечно хочу.

Подхожу к ней, сажусь рядом. Вместе вынимаем сломанный замок и пружину. Её пальчики дрожат, руки опали, она вся горит. Я не знаю от чего, от страха, от возбуждения. Подушечки стали такими холодными. Я целую её нежно в губы, она обхватывает меня за шею.

Медленно покрываю её детское тело нежными поцелуями, опускаясь всё ниже. Сосочки наливаются бурой темнотой. Злата выгибает спинку в пояснице, её горячее тело извивается в руках. Я целую животик, сползаю к лобку. Чернобровая красавица приоткрывает ротик, облизывает губки, закусывает нижнюю губку, наши глаза встречаются. Когда мой язык находит растянутый распущенный клитор, я знаю, что она вся в моей власти.

Злата оградилась стеной от работы, на работе нет места эмоциям. Только не сейчас. Я медленно привожу её в чувство, вывожу алфавит языком.

А — взгляд дикой кошки полон мольбы

Б — она умоляет не останавливаться

В — вся дрожит

Г — будто электрошок пронзает её тело

Д — она хватает меня за волосы

Е — детские бёдра до боли стискивают голову

Ж — самая длинная буква, самая вкусная

З — Злата — это её буква, на ней она громко кончает.

Яростно сражается со мной до последнего, пытаясь вырваться, раздавить голову, ускользнуть в страну грёз. Дикий кошачий вопль, бесконечный, протяжный, переходящий в стон, сопровождает непомерно затянутый оргазм. Она сильная, чертовка. Если бы я не был в два раза больше, то вряд ли удержал бы её.

Я лежу со складкой клитора во рту, Злата как будто потеряла сознание, только иногда шевелит рукой, приоткрывая веки. Более сытого выражения лица я не видел в жизни.

— Теперь я понимаю, почему Анжела заболела, — медленно щебечет она, наблюдая за мной. — Вы опасный человек, Дима Черненко.

Я растягиваюсь в улыбке. У нас ещё есть время, чтобы проверить данное утверждение.

8

Моя авантюра потерпела крах. Канарейка так привыкла к золотой клетке, что отказалась улетать.

— Там холодно, голодно и не трахают во все дыры, — прочирикала Бабич на прощание.

И хотя на самом деле она молчала и громко пыхтела, пока застёгивала вагину, цепляя поломанный замок на растянутый клитор, по её хмурому выражению лица было понятно без слов, что мой замысел провалился. Бабич не собиралась расставаться с кандалами. Она упорхнула так же плотно заштопанная, как и пришла, с той лишь разницей, что теперь ей предстояла неприятная встреча с Мюллером. А мне оставалось только гадать, какое наказание ждёт затраханную до мозга костей дистрибьюторшу.

Я злился на неё, жалел и злился. Позвонил Анжеле.

— Я иду в прокуратуру. Ты со мной?

Реакция большой девочки повергла в шок.

— Димочка, ты в своём уме? Ты же всё придумал, — ласково начала она. — Ну был у нас секс пару раз, но это же не значит, что я должна теперь с тобой встречаться. Не можешь никак успокоиться? Преследуешь меня, звонишь по ночам, караулишь под подъездом. Ты же псих, посмотри на себя, — она театрально повысила голос до противного визга. — Придумал какой-то замок. А дальше что? Наручники, цепь, конура? Знаешь, что с такими извращенцами в тюрьмах делают? Хочешь, чтобы я на тебя заявление написала? — и бросила трубку.

Они все были напуганы. Анжела, Злата, другие девочки. Работали в одной связке, врали напропалую. Для большинства клиентов бдсмщицы стали лёгкой добычей, неожиданным анальным сюрпризом воскресного дня, минетом с разрядкой в ротик. Никто не лез им в душу, не пытался расстегнуть вагину, которая всегда оставалась на замке. Клиент эгоистично потрахивал их, не заботясь о чувствах, не испытывая вины за недотрах.

«Ведь они физически ограничены в получении оргазма, значит можно расслабиться и никуда не спешить», — рассуждал клиент.

И если кому-то из покупателей и приходила вдруг в голову дурацкая идея освободить Рабыню, девочки сразу становились стеной на защиту частной собственности, принадлежавшей Хозяину.

«Стоит только одной из них заикнуться, как меня тут же возьмут в оборот», — я представил, как следователь по особо важным делам вызывает меня на допрос и гнёт свою линию:

— Зачем вы повесили гражданке А. замок на влагалище?

По этой же причине расхотелось рассказывать брату. Ведь если Злату или Анжелу доставят в поликлинику для обследования и там вдруг выяснится, что замок действительно висит или висел и что виною всему не директор фирмы, а брат заявителя, то засудят меня, как особо опасного маньяка-извращенца. А там тюрьма, статья петушиная. Ведь никто не поверит мне, никто.

«Нужны доказательства, а не пустые слова», — сокрушённо думал, терзаясь в сомнениях.

И тогда я решился. Я не мог больше сидеть, сложа руки, трястись и ждать.

«Будь, что будет», — думал я, набирая номер Мюллера.

— Павел Валерьевич, здравствуйте, — начал я. — Это Дима Черненко вас беспокоит.

— А, здравствуй Дима. Что-то случилось? — старый барсук включил очень занятого директора.

— Да, случилось. Сегодня я попытался освободить Злату, сломал ей замок, — как можно спокойнее начал я. — Но я не по этому поводу звоню, — здесь я выжидательно замолчал.

Он тоже сохранял нейтралитет, откашливался, делая вид, что, возможно, пропустил моё признание мимо ушей. Но чем дольше он сопел в трубку, тем больше соглашался со своей причастностью к рабовладению, и тогда я решил не мучить его, не раздувать конфликт. Ведь ссора с Мюллером не входила в мои планы.

— Я думаю, я уже достаточно изучил бизнес сетевых продаж и готов к продвижению по служебной лестнице. Что вы на это скажете?

— Может быть, может быть, — Мюллер всё так же делал вид рассеянного с улицы Бассейной, как будто параллельно с разговором по телефону он ещё смотрит очень интересный футбольный матч и вот-вот заорёт в трубку: «Гол!»

— Я бы хотел помочь вашему бизнесу заработать больше денег, расширить сеть продаж, увеличить денежный поток. У меня для этого есть все качества: целеустремлённость, трудолюбие, желание обучаться. Если понадобится, я даже готов обратиться в правоохранительные органы, чтобы защитить ваш бизнес от внешних посягательств.

Тут я опять умолк. Всё, что нужно было сказать, я сказал.

«Теперь ход за тобой, козёл!» — от волнения я забыл дышать.

— Хорошо, я подумаю, — буркнул Мюллер и бросил трубку.

Он был напуган, мой план сработал! Ход конём пришёлся прямо под дых, в самое темечко. Короткие противные гудки подчёркивали безвыходность положения загнанного в угол таракана.

— Подумай, подумай, гнида, — произнёс я вслух, скрипя зубами.

В глубине души я надеялся, что Мюллер не станет развязывать войну первым и я успею собрать изобличительный материал.

###

Мюллер отзвонился на следующий день, от былого высокомерия не осталось и следа. Я больше не был рабом на галерах, в его речи появились нотки уважения, лести. Он зондировал местность, искал слабинку, подвох, изучал намерения оппонента невербальными средствами гипнотизёра-энэлписта.

— Деньги, — просто ответил я. — Я люблю деньги и секс. Похоже, у вас этого предостаточно.

Этого хватило, чтобы усыпить бдительность старого пердуна. Кроме денег и секса ещё им двигала жажда власти. Я знал, на какие точки давить и сразу выразил желание подчиняться.

Мы встретились в субботу возле станции метро, и он повёз меня в чёрном джипе далеко за город. Я нервничал, я не так представлял себе вступление в тайную рабовладельческую секту. Честно говоря, Мюллер со своим джипом и поездочкой по тёмной лесной тропе нагнал на меня столько страху, что под конец путешествия я уже ни о чём другом не думал, кроме как о внезапном выстреле в голову и безымянной могиле в дремучем лесу.

Мы приехали в коттеджный посёлок, расположенный в сосновом бору. Смеркалось. Майское солнце быстро скрылось за деревьями. В ночном сумраке очертания средневекового замка, вдруг возникшего перед нами, вызвали у меня ещё большие опасения за жизнь. Теперь я думал об инквизиции и пытках раскалённым железом. Замок был обнесён высокой кирпичной стеной с колючей проволокой наверху. Грязная сточная канава вилась вдоль дороги вокруг территории коттеджа. Ворота открыли два охранника в смокингах и белых хоккейных масках.

— Зачем им маски? — тихо спросил я у Мюллера.

Он метнул на меня коварный взгляд.

— В банк собрались на ночь глядя, — мегамозг злорадно ухмыльнулся. — Да ты не волнуйся. Они всегда так ходят.

Я не волновался. От страха и ужаса предстоящего я уже давно, образно выражаясь, наложил в штаны. На мелкие эмоции не осталось сил.

Мы въехали во двор, вышли из машины и поднялись по ступеням на крыльцо. Янтарный свет электрической свечи, висевшей сбоку, колебался, как настоящий. Массивная резная дверь из тёмного дуба с кольцом-молотком в виде медной волчьей пасти преграждала путь.

— Ничего не трогай и молчи, — шепнул Мюллер, в этот раз на полном серьёзе. Он взялся за кольцо и стукнул им три раза в дверь, подождал чуть-чуть и стукнул ещё раз.

В стеклянном глазке мелькнул свет, дверь звякнула и тяжело отворилась.

Перед нами на пороге стояла абсолютно голая рыжая русалка, долговязая, щуплая, как подросток, в ошейнике и пирсинге, с замком на вагине. Поводок золотой цепью тянулся от ошейника с припухлым детским соскам — нежным малинкам, насквозь пробитым острыми шипами с заклёпками. Соски цеплялись к гранатовой брошке в пупке и дальше к колечку в клиторе. Стальные швы в промежности плотно стягивали тонкие складки вагины. Бубенчик-замочек торчал из выпуклого отбеленного лобка, как флажок. Всё хозяйство держалось на этом хранителе невинности.

Девушка только вчера сошла со школьной скамьи, и не было в ней и капли взрослости. Шикарная копна рыжих волос обрамляла прелестное детское личико. Она была не из тех любительниц пирсинга и тату, которые испытывают тело на прочность ради любви к искусству. Она попала в заточение абсолютно случайно и носила погремушки, как носила бы ситцевое платье.

Мы вошли, разулись, повесили куртки в шкаф. Это была просторная прихожая, обшитая вишнёвым деревом. Гипсовая лепнина на потолке, паркет на полу — весь интерьер напоминал небольшое фойе театра, погружённое в мерцающий янтарный свет электрических подсвечников, висящих вдоль стен.

Рыжая почтительно стала в сторонке, сложив ручки по швам, на лице застыла услужливая улыбка.

— Подготовь его, — устало бросает Мюллер рыжей, приглаживая плешь перед зеркалом.

Та кивает, жестом просит меня следовать за ней. Разворачивается, и только сейчас я замечаю в её попке огромный круглый рубин. Драгоценный красный камень, идеально гранёный, настоящий или искусственный, распирает ягодицы в широкую, с кулак, воронку. Девушка осторожно несёт в попке гранатовое яйцо, пальчиком ведя по стене. Её походка напоминает поездку на велосипеде — она сидит на яйце, как в седле, не вертит и не виляет им, плавно летит вперёд. Мы идём по периметру замка — крытой веранде со стрельчатыми окнами — доходим до угловой башни, спускаемся по винтовой лестнице в подвал. Здесь одна комната без окон, из мебели только зеркало на стене, стол и шкаф.

— Давайте я вам помогу, — рыжая рабыня подходит и, улыбаясь краешками губ, тянет с меня пиджак. Затем рубашку. Чувствую себя Анжелой, застывшей в позе «Бери меня, как хочешь».

Пуговка за пуговкой — и вот я уже стою перед рыжей в одних брюках и носках. Неугомонная русалка тянет ремень. Снова пуговка, ширинка, и вот уже брюки упали к щиколоткам, я остаюсь в одних трусах.

— Мне нужно вас побрить, — воркует зеленоглазая бдсмщица, стягивая трусы.

Мой член предательски спрятался в кожаный чехол, съёжился-скукожился. Густые чёрные заросли никогда не вызывали у меня неприятия. Девушка почти касается лицом моей плоти, помогая снять брюки. Я невольно возбуждаюсь.

Я боюсь спрашивать «зачем». Зачем Рабыня-служанка выбривает одноразовой бритвой всю растительность у меня в паху, зачем эта юная красавица, не обращая внимания на эрекцию, так тщательно ополаскивает пенис, яички и особенно старается натереть до блеска головку. Зачем она красит всё моё тело, кроме паховой области и головы в синий цвет. Я стал похож на мутанта из «Людей Икс». К чему весь этот маскарад?

Одно мне ясно наверняка: если бы они хотели меня грохнуть, то сделали бы это уже давно. Если бы хотели просто замучить до смерти, то не стали бы тратить столько краски и беспокоить наложницу. Кто они, я не знаю. К чему готовят — тоже. Но то, что они есть, и власть их над людьми не ограничивается только деньгами, становится всё более очевидным.

Я следую простому правилу, которое пока что не подводило: не задавать лишних вопросов. Меня, как зверя, ведут по флажкам, не давая опомниться. Я могу психануть и начать умничать, но что-то подсказывает мне, что в этот раз лучше сыграть по чужим правилам.

— Выпейте, пожалуйста. Это придаст вам сил, — наложница протягивает стакан с апельсиновым соком, только что налитым из нового пакета.

Я сижу перед ней на стуле, весь синий, как картина Айвазовского, с отмытым разомлевшим пенисом, непривычным холодком в паху. Она выскребла все волоски, не поленилась отполировать даже мошонку и всё, что было под ней, лишь близость ануса остановила девушку с бритвой. Если бы её положение не было пикантнее моего, я бы вряд ли позволил проводить подобные эксперименты на теле.

Рабыня ведёт себя раскованно. Как работница маникюрного салона, она раскладывает инструменты обратно по полочкам: банку с краской, кисть, пену для бритья. Полотенце отправляется в мешок для грязного белья, тазик с использованной водой становится в угол. Детская попка с рубином мельтешит по комнате, заштопанная вагина с замочком побрякивает сцепками, недавно пробитые шипами ореолы сосков наверняка не утратили чувствительности. Наоборот, бурые шишечки гудят от прилива крови, зудят по ночам. Иногда девушка морщится, сделав неловкое движение, натянув цепи, но в целом она отлично справляется со своими обязанностями.

«Внедрение в тайную организацию проходит по плану. Меня не просто так побрили, — успокаиваю я себя. — Предстоит серьёзная работа».

Когда я доберусь до разгадки, Анжела, Злата, и другие девушки, включая рыжую, получат шанс на свободу. Никогда не забуду слёзы Анжелы, кончающей на мою фотографию в телефоне. Никогда.

Ужасно хочется спать. Глаза слипаются, пол уходит из-под ног. Комната опрокидывается набок, тёмные бордовые пятна стремительно разливаются по ковру.

«Мне нельзя спать», — цепляюсь обрывками мыслей за реальность. Злюсь на себя, больно щипая руку.

Пелена сна беззвучно накрывает остатки воли.

9

В ритуальном зале Храма Семи Ключей служба проходит под пение монахов, записанное на CD-диск. Стоны провинившейся наложницы, нарушающие идиллию таинства, настоящие. Стройная чернобровая девушка, армянка, как её ласково называет Верховный Жрец, забилась в угол Тигровой Клетки, подвешенной к потолку.

— Пожалуйста, — хрипит девушка потрескавшимися губами, лихорадочно натирая кровоточащий клитор. Она бросает затуманенный взгляд вниз, к алтарю, месту, где проходит обряд инициации.

Четыре неофитки распластались на мраморном полу, вытянув руки к Чаше Познания, предоставив Вазы Ключникам на обозрение.

Моё синее обмякшее тело вносят в зал, когда всё уже готово к причастию, тянут мимо наложниц, закрепляют в Жертвеннике.

Мне понадобится время, чтобы очнуться. Пронзительный женский крик вернёт утраченную память.

###

Сознание слоями проявляется сквозь пелену сна. Я вздрагиваю, дёргаюсь изо всех сил. Десятки ремней опутывают тело, не оставляя шанса на освобождение. Вокруг слышны размеренные песнопения, перед глазами выплывает белая чаша. Мои выбритые гениталии свисают в неё. Я лежу в заточении чёрного керамического куба, только член, мошонка и голова торчат наружу. Стенка куба на месте груди расписана сверкающей белой вязью. Медленно перевожу заспанный взгляд на мужскую фигуру, стоящую в двух метрах от меня, наблюдающую за мной. Это невысокий человек в чёрной бархатной рясе, чёрной шляпе с длинными полями, золотой маске с толстым длинным, как бивень слона, клювом.

— Кто вы? Что вы хотите? — пытаюсь скрыть панику в голосе.

Маска отворачивается. Вокруг на полу в позе эмбриона лежат голые девушки. В полумраке движутся тени в масках и плащах. Весь зал размером с актовый в школе имеет прямоугольную форму, куполообразный стеклянный потолок, колоннады по периметру. Мягкий медный свет исходит от люстры под куполом.

— Это всё он виноват, убейте его, — сорванный женский голос хрипит как проклятие ведьмы из дальнего конца зала.

Я замечаю клетку под потолком, детскую дрожащую фигурку в ней, абсолютно голую, чёрные волосы растрепались на плечах, глаза горят лихорадочным блеском. Её взгляд, полный ненависти, направлен прямо на меня. Она сидит, широко раздвинув ноги, и дико мастурбирует.

— Злата, что… что с тобой? Что они собираются сделать? — я нервно сглатываю.

Злата закатывается истеричным смехом:

— Ты так и не понял, идиот? Неужели думаешь они сделают тебя Ключником?

Её безумный хохот, переходящий в рыдания, хаотичные движения рукой, заставляет кровь в моих жилах закипеть. Приступ удушья, ужас, парализующий тело, охватывают меня, отключают разум, оставляя лишь животные инстинкты и желание вырваться любой ценой.

###

Я мог заорать в тот момент, начать звать на помощь, ругаться матом. Я едва сдерживался, чтобы не разреветься, как девчонка. К горлу подступил нервный ком.

«Неизвестно, чем эта истерика обернётся для меня, — думал я. — Меня или убьют, или покалечат, или всё сразу. Возможно, я лишь подолью масла в огонь, и смерть будет болезненной».

Я совершил ужасную ошибку, доверившись Мюллеру, сев к нему в машину.

В тот вечер, лёжа на керамической плите Жертвенника, я искренне раскаивался, что так и не успел сделать ни одного доброго дела в жизни. Дела, о котором не стыдно вспомнить перед смертью. Я жалел брата, безутешных родителей, представлял, как они годами ищут пропавшего сына, до самой смерти надеясь, что он вернётся. Я жалел себя, свою загубленную молодость, несбывшиеся мечты, любовь к Анжеле.

Рыжая принесла Гильотину, закрепила на Жертвеннике. Вытянула член и мошонку сквозь круглое отверстие, сняла предохранитель. Все эти действия она проделала с таким же невозмутимым равнодушием, с каким до этого выскребала волосы в паху.

Механизм Гильотины предельно прост и предсказуем в своём исполнении. Острое, как бритва, тяжёлое лезвие заряжено для удара, сравнимого с ударом топора, секущего голову. Стальной тросик, приводящий казнь в исполнение, тянется от рычажка Гильотины к резиновому кольцу на члене жертвы. Обречённый на страшную казнь, сам того не желая, с корнем отсекает гениталии, как только уровень возбуждения достигает критического.

Всё это я понял сразу, как только увидел механизм под собой. Резиновое кольцо чеки жёстко сидело на пенисе, и мне ничего не оставалось, кроме как закрыть глаза и молиться об отсутствии эрекции.

###

Холодные влажные пальчики берут головку, нежно оттягивают кожицу, ногтики поскрёбывают снизу, сжимают яички, играют с ними в поддавки.

Четыре богини, абсолютно голые, выбритые, незакрытые, по очереди подходят ко мне. Их холодные ручки с каждым разом становятся всё мягче, теплее, желаннее, наигранные стоны наглее, настойчивее, эмоциональнее.

Я не вижу их, Лишь раз, в самом начале, когда человек в маске приказал рабыням подняться с пола, я рискнул взглянуть на них одним глазком, о чём тут же пожалел. Их обнажённые роскошные тела, колыхающиеся груди, пышные густые волосы и печальные лица восхитительной красоты отпечатались глубоко в сознании, запомнились как страшное проклятие.

Я верю, что они ведьмы, что за каждой из них скрывается погибель. Мой член скользит в гное, фекалиях. Я по уши в жиже, дерьме, свежий бурлящий поток устремляется сверху из круглой дыры сортира прямо на меня, бурый понос бьёт в рот, забивается в глаза, ноздри. Я глотаю его, давлюсь, срыгиваю, снова глотаю, не могу дышать, только слизкие зелёные сопли, блевотина алкашей, гной сифилитиков, отхаркнутая туберкулёзная мокрота обволакивает меня с ног до головы, въедается в член, затекает внутрь через уретру, разлагается в мочевом пузыре белыми личинками.

###

Мой член вытянулся, раздался вширь, но по-прежнему вяло болтался, как червяк. Позже я пришёл к выводу, что обладаю удивительной способностью автогипноза. Мой мозг отключился от реальности, внешние раздражители исчезли, я сам исчез с лица земли, моя душа перенеслась в другое место и время, и ничто не могло вернуть меня назад, даже самые откровенные прикосновения языком. Я больше не купался в дерьме. Моя фантазия перенеслась на речку, от холодной воды всё тело покрылось гусиной кожей, зубы забарабанили. Кусая язык, я дрожал, стыл на морозе, абсолютно голый. Запрыгивал в прорубь снова и снова, пока онемевшие конечности не потеряли связь с головой. В голове не осталось ни одной тёплой мысли, бескрайняя снежная пустыня простиралась перед глазами, и не было в Заполярьи моей мечты и намёка на жизнь.

Девчонки пыхтели не меньше получаса. Минет оказался бесполезен, к тому же крайне неэффективен. Тогда они перешли к жёсткой дрочке. По очереди гоняли вялый член до безобразия быстро и сильно, заходя сбоку, чтобы удобнее взяться. Но что бы они ни делали, какие бы манипуляции ни проводили, я оставался нем к женским мольбам.

Неожиданно, изнасилованный, обессиливший, я сдался с другой стороны и густо кончил. Сладкое раздражение вялого члена достигло апогея, непроизвольные сокращения кулачка под анусом выкачали сперму из яичек прямо в Чашу Познания.

Всё замерло, остановилось в полушаге от пропасти. Член оставили в покое, суета вокруг прекратилась. Даже звуки метели в Заполярьи куда-то исчезли.

Я открыл глаза. Девушки изумлённо смотрели на меня. Верховный Жрец протиснулся между ними и приблизил огромный нос к моему лицу:

— Это Ты? — спросил он странным безумным голосом.

— Да, — отозвался я глухо.

— Развяжите Его, — трясущимися руками Жрец взял Чашу и почти засунул в неё нос.

Прибежала рыжая, аккуратно, чтобы не пораниться, сняла Гильотину. Безразличие на её лице сменилось подозрением. Она пялилась на меня всё время, пока работала, задаваясь немыми вопросами. Какими — я так и не понял. Те же охранники в хоккейных масках взошли на помост, раздвинули створки Жертвенника, расстегнули ремни.

Я чуть не рухнул, когда тело лишилось поддержки. Я стоял такой же синий, покачиваясь, равнодушно созерцая возню носатого и рабынь. Девушки выстроились передо мной на коленях, опустив головы, избегая смотреть вверх. Верховный Жрец приготовил кучу знаковых вещей, разложив их на небольшом столике. Чёрное кольцо Ключника тоже лежало здесь в объятиях розовой шёлковой подушечки.

Жрец повернулся к залу и поднятой рукой попросил внимания.

— Братья мои! Сегодня великий день. Наши поиски завершены. Седьмой Ключник возродился из пепла. Он вернулся к нам в лице этого благородного смелого юноши. Как тебя зовут? — обратился он ко мне.

— Дима.

— Дима, Дмитрий, — ласково повторил Жрец. — Клянёшься ли ты, Дмитрий, верно служить Кольцу. Защищать его тайну, соблюдать семь заповедей и хранить обет молчания?

Я уже один раз свалял дурака в тот вечер, когда сел в машину к Мюллеру, и не собирался повторять ошибку.

— Клянусь.

Жрец приблизился и повесил мне Ключ на шею, затем взял кольцо с подушечки и положил его в рот рыжей, которая тут же опустилась на коленки.

Медленно, чтобы не нарушить торжественность момента, рыжая наложница наклонилась, втянула мой член в рот и, нащупав языком головку, насадила кольцо до самого основания. Член заполнил её полностью, воткнувшись в горловую щель, рыжая поперхнулась слюной и чуть откашлялась.

Это была Весталка, девственница, ведь только девственницы имеют право совершать обряд кольцевания в Храме Семи Ключей.

Почувствовав кольцо, я испытал странную эйфорию. Как будто не было смертельной опасности, не было пугающей неопределённости. Я получил то, что по праву принадлежало мне. Прошёл испытание. Душа Ключника возродилась в новом сосуде, моём теле, и вот кольцо вернулось хозяину. Я и был этим Ключником, которого они так долго искали, который жил во мне всё это время.

Мои Рабыни по-прежнему стояли на коленях, ожидая причастия. Верховный Жрец жестом пригласил ближнюю из них подойти.

Это была, пожалуй, самая интересная особа из всех четырёх. Единственная блондинка, по-женски спортивно сложенная, аппетитная, с вьющимися пышными волосами, ровными нерастянутыми каплями грудей. Её сильный волевой взгляд, хоть и подавленный, выдавал недюжинный интеллект, непокорность и полное отсутствие страха. Она играла в игру, навязанную ей, подчинялась правилам до поры до времени. Когда придёт час, она ударит ножом в спину, опрокинет шахматную доску и плашки домино лягут в её сторону.

А пока она опустилась передо мной на колени, сложила кисти рук на отполированный лобок.

— Клянёшься ли ты, Раба Юлия, служить Дмитрию до конца дней своих, пока смерть не разлучит вас? — торжественно изрёк Жрец с той же ноткой безумия в голосе, которая выразилась излишним интонационным взлётом.

— Клянусь, — ответила девушка.

— Целуй, — приказал Жрец.

Юля наклонилась и лёгким прикосновением губ к головке члена закрепила союз.

Жрец намочил кисточку в сперме, собранной в Чаше Познания, и кончиком провёл по губам Юли. Она сидела передо мной на коленках, с густым мазком спермы на губах, с абсолютно непокорным взглядом, безвольно опустив голову, ожидая указаний. Её губы склеились белой глазурной печатью, стекающей на подбородок. Неожиданно блондинка приоткрыла ротик, инстинктивно смахнула сперму языком, с неприятием поджала губки, окончательно облизав всю глазурь. На короткое мгновения её взгляд метнулся вверх, встретился с моим и тут же пугливой птичкой переместился на пол.

Жрец достал знакомую мне пружину с замочком и дал девушке. Юля попой повалилась на пол и, широко раздвинув ноги, опытными движениями приступила к работе. Её маленькая упругая вагина, уже познавшая пирсинг, неохотно стягивалась в узкую розовую щель. Подковка с трудом проникла в клитор, стянув замок и молнию в надёжную сцепку.

Закончив шнурование, Юля встала и, приподнявшись на цыпочках, выпятила лобок, наши взгляды снова встретились. Я застёгивал её в первый раз. Мучительно долго, возясь с замком. Мне показалось, блонди улыбнулась, когда послышался долгожданный щелчок. Что-то коварное блеснуло в умных глазах белокурой Рабыни.

«Есть ещё попка и ротик», — шепнул её взгляд.

«Можешь пользоваться ими на своё усмотрение», — шепнул я в ответ, ласково улыбнувшись.

Юля, виляя бёдрами, спустилась в зал, красуясь новым замком. Давая понять Ключникам, что теперь у неё есть Хозяин.

Рабыни Ордена Семи Ключей носят незамысловатые замки, пока не пройдут инициацию. Любой Ключник может воспользоваться их услугами, обидеть, наказать, пока они не получат прописку. Поэтому девушки так жаждут, чтобы их Вазы обрели наконец Хозяина.

Три другие девушки тоже были по-своему прекрасны. Человек со вкусом выбирал смазливые личики, мягкие подтянутые попки, красивые ровные грудки. Была пухленькая кареглазая девушка с чёрными короткими волосами в виде тюльпанчика, Раба Катя. Она выглядела моложе остальных, наивный детский взгляд выдавал неподдельный интерес ко мне. Она, не стесняясь смотрела в глаза, томно прикрывала веки. Может быть, она хотела привлечь внимание и стать любимой наложницей. Когда Верховный Жрец собрал остатки Познаний на кисточку и перенёс сгустки в ротик Кати, та не только подставила губки, но и вытянула их, чтобы захватить побольше. Развратная сучка водила язычком по губам, играя со спермой у меня на глазах, невинно хлопая длинными ресницами под чёрными бровями. Потом уселась замыкать пухлую сочную вагину, продолжая причмокивать губами, рассасывая мой вкус.

Неожиданно я возбудился. Член взлетел и замер в боевой готовности. Он торчал, как полено, обнажив розовую голову. В зале раздались сдержанные хлопки. К ним присоединились другие. Люди в масках и три наложницы, уже прошедшие причастие, хлопали. Мои девушки с замками улыбались и о чём-то перешёптывались, посматривая на меня. Катя тоже расплылась в улыбке, бросая неловкие взгляды на железную эрекцию, поправляя волосы. Я застегнул её, как положено, и это был первый случай, когда замок повис на возбуждённом текущем влагалище. Пухлая попка нехотя развернулась и поскакала в зал к подружкам.

— Ты думаешь, они будут любить тебя? — голос из клетки презрительно фыркнул. Злата, абсолютно безумная, устало дёргала рукой в кровоточащей промежности, застывшими глазами следя за происходящим.

Верховный Жрец с досадой задрал нос в её сторону.

— Что с ней? — спросил я.

— Она умрёт, — торжественно объявил он.

«Она умрёт по моей вине», — эта мысль отрезвила.

— Я хочу забрать её себе.

— Она сумасшедшая.

— Она хорошо работает.

Я готов был спасать Злату любой ценой, даже ценой своей жизни.

Тот самый добрый поступок, который позволит мне умереть с чистой совестью в следующий раз.

Говорят у кошки семь жизней. В тот вечер у меня их было всего две, и одной я уже лишился. Но ради Златы я готов был пожертвовать и второй.

Жрец повернулся, острые глаза под маской внимательно изучали меня.

— Армянка не сможет работать. Её Ваза разбита.

— Она будет работать ртом.

Жрец озадаченно посмотрел на меня, как на сумасшедшего. Это длилось бесконечно долго, острые фанатичные глаза сверлили меня до умопомрачения. Я выдержал этот взгляд и вернул должок холодным Заполярьем, о котором безумец в маске ничего не подозревал.

Он сдался. Призвав помощников, приказал спустить клетку.

###

Рыжая вывела меня через заднюю дверь. Мы спустились в ту же комнату с зеркалом, где всего за пару часов до этого девственница готовила меня к испытанию. Я оделся, служанка накинула пальто.

Во дворе Храма Семи Колец было непривычно тихо. Бархатное звёздное небо обдало необъятным простором. От свежего майского воздуха закружилась голова.

Мы вышли за ворота, жёлтое такси терпеливо поджидало на стоянке напротив коттеджа. Я открыл заднюю дверь, загорелся свет в салоне.

Злата, завёрнутая в покрывало, дрожащая в лихорадке, лежала свернувшись калачиком, забившись в угол.

Усатый таксист и не думал дуть в ус, видимо, наученный горьким опытом общения с ночной клиентурой.

Я назвал адрес, и мы поехали, оставляя и рыжую, и Мюллера, и носатого, и всех носатых — всех их, безумных, оставляя их с носом.

И всё время пока мы ехали, я гладил Злату, сомневаясь везти её в больницу или домой. Я не знал, что с ней, и лишь счастливая случайность помогла мне.

Мы уже почти подъехали к моему дому, как неожиданно Злата очнулась. Хищный взгляд армянки моментально оценил ситуацию. В следующую секунду она скинула простынь и оседлала меня.

— Злата… — я безуспешно пытался вырваться.

Но она уже расстегнула мне ширинку и вытащила член. Я только успел накинуть простынь на её голую спину, прикрывая прыгающую женскую задницу от глаз водителя. Мой вялый окольцованный членпроскользнул в кровоточащую вагину, как молочная сосиска в раскалённое масло.

Армянке понадобилось всего десять фрикций, чтобы кончить. В следующий момент она откинулась и потеряла сознание. Обмякла в моих объятиях, оставаясь абсолютно голой и беззащитной, отверженной обществом носатых Ключников, но не мной.

Ключник [1-9]
Ключник [10-24]